Ефим Шифрин рассказал о своих казахстанских родственниках
СЦЕННЫЙ КАДР

В Москве прошла презентация книги воспоминаний Ефима Шифрина «Мир тесен». На встрече со зрителями артист рассказал о паспорте, оставленном в холодильнике, феномене Романа Виктюка и своих казахстанских родственниках.

– Ефим Залманович, вашим наставником был знаменитый режиссер Роман Виктюк. Каким он вам запомнился?

– Роман Виктюк – это моя самая большая потеря прошлого года. Это человек, который привел меня в театр, я учился у него на курсе в эстрадном училище. Я думал, что мне светит только путь на эстраду и больше никуда. Но Роман Григорьевич привел меня в студенческий театр МГУ.

Парадокс заключается в том, что театр возник в моей жизни раньше, чем эстрада. Я играл в спектаклях «Утиная охота», «До свидания, мальчики», «Ночь после выпуска», «Муж и жена». А потом Роман Григорьевич привел меня и в театр Вахтангова. После долгого разлучения с драматической сценой я сразу получил главную роль.

Этот режиссер, о котором можно очень много говорить, для меня – театр. Он был чрезвычайно одаренный и в той же степени эксцентричный человек с гоголевским чувством юмора. Он никогда не обращался к собеседнику по тому имени, которое ему дала мама. Например, нашу переводчицу Тамару Яковлевну Скуй Роман Григорьевич почему-то называл просто Зиной. Это трудно пересказать, нужно было войти в его мир. Этому режиссеру было скучно называть вещи своими именами.

Все вспоминают Виктюка последних лет, когда он ставил не самые простые для восприятия спектакли. Тогда появлялась аудитория, которая смотрит все подряд. А еще есть Виктюк Вампилова, Петрушевской, Рощина. Это был Виктюк того театра, который я бы назвал гиперреалистическим. Когда внешнее сходство с жизнью было настолько разительным, что актеры даже действительно выпивали алкоголь на его спектакле «Уроки музыки». Роман Виктюк не терпел ни одной фальшивой ноты, хотя потом бытовая речь ему страшно надоела.

Его развезло во второй половине жизни. Роман Григорьевич хотел яркости, слово «реализм» его просто убивало. Бывало, он кричал на нас: «Не можешь играть, играй по системе Станиславского!»... Он очень разный, о нем можно говорить бесконечно. Когда-нибудь я напишу об этом, но тогда эта книга должна быть даже не под грифом «18 плюс», а на ней должно быть много грифов.

– Роман Виктюк поставил два спектакля в Казахстане. А вас что-то связывает с этой страной?

– Семья моего брата имеет отношение к Казахстану. Безо всякого политеса хочу сказать, что это дорогой для меня край, где я бывал много-много раз. Я люблю казахстанцев за сформированные в них природой и историей качества. У них особое отношение к семье – патриархальное, в городских условиях даже старомодное. Но они так же, как евреи, знают всех своих родственников, невозможно представить, чтобы казах не знал день рождения троюродного брата. Это такой же родственник, как и все остальные.

– А какие у вас отношения с религией?

– Раньше я объявлял, что я агностик, атеист, и делал это совершенно искренне. Оглядываясь назад, я ловлю признаки предопределенности многих своих поступков, указатели, знаки, на которые раньше не обращал внимания. Кто их расставил – это уже другой вопрос.

Я считаю, что с верующим человеком меня бы примирила его пытливость в отношении науки. Но, к сожалению, среди знакомых мне верующих мало людей, которые также пытливо относятся к новейшим открытиям. Если бы религиозного человека наука занимала бы в той же степени, что и меня…

Однажды у меня состоялся разговор с раввином – очень милым человеком. У него детей больше, чем у меня родственников. И я увидел, что в его доме совсем нет светской литературы, только духовная. Я спросил: «А как же другие книжки?». А он ответил, что все книги мира помещаются в одну, и показал мне Тору. Я, как недоучившийся филолог, все-таки воспринимаю Библию больше как великую литературу.

– Считается, что творческие люди живут в своем мире и порой не замечают каких-то бытовых вещей…

– Я очень рассеянный человек. Однажды я долго искал потерянный паспорт и неожиданно обнаружил его в холодильнике. Он оказался в хорошей сохранности, я даже помолодел на фотографии. Пути, каким образом документ туда попал, неисповедимы. Может быть, я его засунул в сумку с продуктами, а оттуда – в холодильник.

Но есть место, где я ничего не забываю, где у меня все под рукой и я вывернусь из любой ситуации. Это сцена. Вот там мне ничего не страшно.

Однажды мы с Сергеем Маковецким играли спектакль «Любовь с придурком», где на фонограмме у нас звучат птички. Постановка длилась долго. И вдруг неподалеку заворковало что-то живое, а через минуту на сцену рухнул мертвый голубь. Подняв глаза наверх, мы увидели прохудившуюся крышу. (Я не буду называть театр, где это произошло, сейчас его починили, а раньше он нуждался в ремонте.)

Мы с Маковецким как-то вывернули эту историю, но это приключение только добавило нам азарта и актерского куража. На сцене мне не страшно умереть, забыть текст.

Есть один анекдот о богатой даме, которая нанимала Лоуренса Оливье, как жиголо, в разных образах: сантехника, пирата, багдадского вора. И каждый вечер он удовлетворял ее, играя того или иного персонажа. И однажды она ему сказала: «А сегодня я хочу, чтобы ты пришел ко мне как Лоуренс Оливье». А он ответил: «Нет, мадам, не могу, в жизни я импотент». Это я к тому, что образ придает тебе смелость, дерзость, и ты чувствуешь себя человеком, готовым на подвиги, а в обычной жизни любая бытовая неурядица просто пришибает меня к полу. Я ничего не умею. Я этим не хвастаюсь, это ужасно. Потекший кран, севший компьютер – иногда мне кажется, что если бы это случилось на сцене, то я бы нашел выход. Не знаю.

– Вас знают как юмориста, вы играете в театре, снимаетесь в кино. В какой сфере вам интереснее всего?

– Творчество у меня случалось в разных проявлениях: в театре, в кино, даже в цирке, на эстраде. Я понял, что в каждом из этих проявлений не надо тащить хвост того, откуда ты вышел. С эстрадным багажом нефиг тащиться на драматическую сцену.

Мне кажется, что профессия артиста – это профессия полиглота. С немцем говори по-немецки, с итальянцем – по-итальянски. Но не общайся на ломаном языке, которого не знаешь, не тащи это туда, не изобретай эстрадные закорючки в драматическом пространстве. Не тащи ты эту театральную паузу в кино, в кино все должно быть как в жизни.

Неважно, в какой сфере я был задействован. Интереснее всего мне работалось с профессионалами, например с режиссером Владимиром Мирзоевым. Мы делали с ним спектакль, я снялся в его фильме «Ее звали Муму», фильме-спектакле «Контракт». Это совершенно разные роли. Я бы никогда сам себе этого не доверил. Какая смелость позволила ему занимать меня в этих спектаклях! Потом я сыграл у него Бургомистра в спектакле «Дракон».

Вообще, я всегда влюбляюсь в тех режиссеров, которые требуют от меня непривычного. Большинство зрителей, к счастью или к сожалению, знают меня по моим экранным образам. И вот режиссеры, которые брали меня в свои проекты, исключив это знание обо мне, мне дороги. Такой была работа с Михаилом Козаковым. Он видел меня в каком-то антрепризном спектакле, положил на меня глаз и отдал мне свою роль, которую играл годами в спектакле «Цветок смеющийся».

Перед своим уходом Михаил Михайлович снялся у Мирзоева в фильме «Борис Годунов», где сыграл Нестора. А картина все не выходила. И Козаков звонил мне из Израиля и за всеми разговорами я понимал, что он хочет услышать, вышел фильм или нет. Михаил Михайлович догадывался, что это может быть его последней работой. По-моему, он дождался выхода фильма.

Все персонажи Михаила Козакова говорят репликами, за которыми угадывается сам Михаил Михайлович. Это все его интонации. Когда он ставил спектакль с моим участием, я столкнулся с тем способом режиссуры, когда надо начинать с голоса, а потом уже обживать пространство.

Михаил Михайлович, конечно, это отдельная веха в моей жизни. И я очень благодарен судьбе за то, что она столкнула меня с ним. Он продемонстрировал себе и своим зрителям, что самое выживаемое существо в природе – это артист. Он, переехав в Израиль в 1990-х годах, за год выучил иврит. Я, имея кучу еврейских родственников, за все эти годы, может быть, запомнил с десяток слов. А он играл на иврите Треплева, не понимая, о чем говорит. Это феноменальные особенности памяти и выживания.

Но Михаил Козаков уехал неспроста, у него совершенно кончилась работа в России. В 90-е годы мы потеряли стольких актеров: Козаков – безработный, Михаил Кононов из «Большой перемены» – тоже, Владимир Ивашов работал на стройке. Это было абсурдное время, которое я проклинаю не за то, что мы плохо ели, а за то, что лишились стольких художников. Это время – абсолютно бесчестное по отношению к актерам, да и ко всем вообще.

– В вашей жизни было много великих личностей…

– Вообще, список тех людей, которым я должен кланяться, бесконечен. Как личность меня формировали многие. Учась в эстрадном училище, я обожал раздел «наблюдения», когда студент отправляется в метро или в зоопарк. Вот это совершенный восторг – рассказывать о подсмотренном за тобой персонаже все: кем он работает, чем занимается, когда ты совершенно не знаешь этого человека.

То, как ты становишься другим, есть величайшая загадка профессии. Об этом писал и Станиславский в своей книге «Работа актера над собой». Это похоже на рождение ребенка. Например, я снимался в сериале «Филфак», где у меня была роль на сопротивление. Мерзкий, противный декан факультета. Я сыграл ростовского авторитета в фильме «Стендап под прикрытием». И за ту неделю, пока я готовился к роли, возникло впечатление, что я уже не я. Увеличился мой рост, мне приделали пузо.

А что касается театра, то я очень люблю театр мюзикла, который дает мне совершенно разные возможности. Например, мои герои там – два злодея, один придурок. Я уже с утра живу ими, и мне это нравится. Конечно, эстрадная работа мне такой возможности не давала, поскольку очерчена обязательностью репризы, смеха, который должен все время звучать. Как говорил Павел Брюн, «очень долго не смешно». Нельзя, чтобы было очень долго не смешно. И эстрадная повинность – смешить через определенные промежутки времени – конечно, очень тяготит. А в театре есть повинность жить жизнью другого человека. И это абсолютное счастье, не сравнимое ни с чем.

    Пиксель для количества просмотров