Как великие литераторы из кожи вон лезли, чтобы скопировать классиков
ВСЕ УКРАДЕНО ДО ВАС

Парижский библиофил Шарль Нодье не любил сверкать на солнце. Подобно книжному червю зарывался в божественную пыль, пахнущую веками, ибо «фолианты составляли предмет его самых упоительных мечтаний». Он думал о них, как о женщинах, трепетал и сходил с ума. Жизнь удалась – в 45 лет возглавил фонды Библиотеки Арсенала! Сотрудничал с Виктором Гюго, получавшим от читателей сдержанный прием. Известный писатель и хозяин литературного салона слыл чудаком, способным только перелистывать тома и сочинять фантастические новеллы. Над его «Рассуждениями о назначении усиков у насекомых» посмеивалась как энтомологическая общественность, так и толкователи обществоведения. Эрудиты лопались от смеха, стоило кому-либо по-гусарски лихо закрутить кончики усов. Бешеным признанием пользовался роман «Жан Сбогар», отмеченный в ряду самых стильных в «Евгении Онегине». Тургенев, охваченный неожиданным ажиотажем, за червонец перехватил у кого-то томик на ночь, а потом излил Вяземскому сожаления о зряшном и расточительном бдении.

Нодье сочинил трактат о безумцах и посвятил книжку «Вопросы литературной законности» проблемам творческой наследственности. Впрочем, к самому предмету обсуждения – заимствованию популярных концепций – относился снисходительно, без применения к похитителям римского права и прокрустова ложа.

В «Истории Богемского короля» указал: «И вы хотите, чтобы я – подражатель подражателей Стерна, подражавшего Свифту, который подражал Сирано, который подражал Рабле… Мору… Эразму… Лукиану… Апулею… и вы хотите, чтобы я выдал книгу, новую по форме и по содержанию!».

Ограниченный круг сложносочиненных ситуаций

Выглядело это безответственно и смахивало на оправдание преступления. Но Нодье знал об изысканиях драматурга Карло Гоцци и литератора Жерара де Нерваля, с разницей в 100 лет пришедших к выводу, что совокупность заурядных обстоятельств и сложносочиненных ситуаций ограничена. А иначе и быть не могло в плоской системе житейских координат при комбинации примитивных инстинктов.

За пару тысячелетий созидательный период зачах, выдохся, заглох. Карл Гоцци наскреб 36 сюжетных коллизий, Жерар де Нерваль – 24.

От Нодье не укрылась ни одна тайна! Александр Дюма, не колеблясь, сказал: «Он знал Дантона, Калиостро, Екатерину II, Фридриха Великого… он присутствовал при сотворении мира и, видоизменяясь, прошел сквозь века».

Проживая на книжных баррикадах, он понимал, что все давно изобретено и разворовано, а произвести свежие смыслы, незамеченные корифеями, почти невозможно. Эзоп, Лафонтен и Крылов образовали вереницу равновеликих, хотя только у первого были авторские права на басню.

Если в обществе происходили вспышки ярких звезд, их видели все, новый фасон становился общим, динамический процесс мигрировал из книги на сцену и дальше – за границу. До XIX века никого не смущало, что все хором, не соблюдая нормы санитарии, хлебали из одного котла.

И сегодня не пресекается заимствование сюжета, идея не признается украденной, а за плагиат снимут голову только в случае, если лихоимец подрежет половину чужого контента.

А бывало, Главлит грозил авторам наказанием за собственные ремейки, не переработанные на 25%. В 1901 году российское Общество драматических писателей и оперных композиторов отказало пьесе Чехова «Дядя Ваня» в выдвижении на Грибоедовскую премию, ибо она «являлась переделкой его же драмы «Леший»!

Чистоплюи! Попробовали бы они при реставрации дедовских хромовых сапог изъять скрипучую щербинку из вокала!

Фицджеральд шутил, что у каждого писателя есть всего одна история, рассказываемая многократно, и при этом повторял: истинный мастер подражает только самому себе. Трудно согласиться: в течение жизни меняются стиль, взгляды, приоритеты.

Странные противоречия: два рыбака, вытаскивая крабов на противоположных берегах океана, обходились без инструкций по ловле морепродуктов, а вот зодчие без согласованных действий вряд ли за тысячи километров друг от друга построили бы одинаковые пирамиды.

Амбары Гомера, кладовые Вергилия

Ариосто сплетал венки сонетов с интонацией Горация, комедию в духе Плавта и поэму «Неистовый Роланд» вообще без новшеств. Четверть века работал под копирку, кальку, трафарет. Всюду на рельефах выпирали горб Овидия, профиль Вергилия, локти Теренция. И ни одного ловкого коленца.

Так и прятались друг за другом: Мольер в тени Плавта, Буало под зонтиком Ювенала, Вергилий за бронзовой статуей Гомера. И всем было уютно.

Однако на вольных полях компиляции иногда задували переменные ветры. Римские поэты распекали земляка за кражу интеллектуальной собственности грека, когда он перепел на свой лад в трагедии «Энеида» священные песни «Илиады» и «Одиссеи». Консул Геренний и сенатор Фавст не давали прохода за промахи, неточности, излишнюю наблюдательность за грандиозными трудами Гомера. Мол, любовная тоска царицы Дидоны из «Энеиды» – не что иное, как любовные стенания царевны Медеи из «Аргонавтики» Аполлония Родосского.

И хотя попугайство было налицо, Светоний в книге «О поэтах» заступился за товарища по перу: «Если они сами совершат такое же воровство, то узнают, что у Геракла легче похитить палицу, чем у Гомера стих».

Лучше не скажешь!

Но с другой стороны, что делать аэдам следующих веков, коли Гомер первым просеял золотую жилу до последней унции? Неужто принять долю баяниста с застольными куплетами?

А чего бы стоила мировая литература, если бы Вергилий не выгреб амбары Гомера, а Данте не обобрал кладовые Вергилия? Ведь «Божественная комедия» – чистейший дубликат инфернального сегмента «Энеиды»…

И тут Вальтер Скотт, пройдоха, каких свет не видывал, примирил всех цитатой из комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы»: «Украсть»! Фу! Что за низменное слово! «Переместить», – так мудрый говорит!». Найден был удобный глагол.

«Когда я «перемещаю» какой-нибудь эпизод, – каялся Скотт в «Дневниках», – то всячески пытаюсь укрыть следы, словно меня привлекают к уголовной ответственности». Автор «Айвенго» продолжал: «Мои современники воруют слишком открыто. Гораций Смит вставил в повесть «Брэмблтай-хауз» целые страницы из «Пожара и чумы в Лондоне» Дефо.

Счастливый подражатель Диккенса

Кстати, осведомленный о греческом герое и дубине Зигмунд Фрейд предлагал, не озираясь, черпать знания из именной чаши. Человечество откликнулось с благодарностью, но ученики, не колеблясь, рассовали философские корешки наставника по карманам и не утруждали себя ссылками.

Не было ни одного литературного гения, в чьи рукописи не заглядывали бы жадные глаза соседа по парте, а тот не щурился в конспект учителя.

Иные господа даже гордились известностью «счастливого подражателя Диккенса в Америке». В «Автобиографии» Марк Твен с брезгливостью рассказал о Брете Гарте. К слову, сомнительная репутация, не касаясь достоинств певца калифорнийских золотоискателей, свидетельствовала лишь о массовой имитации американских прозаиков стиля великого викторианского каменщика.

«Большой роман «Габриэль Конрой» так похож на Диккенса, – с издевкой подчеркивал Марк Твен, – будто он сам сработал его».

В текстах Гюго просматривались приемы Шатобриана. Филдинг предварил роман «Джозеф Эндрус» признанием: «Составлено в манере Сервантеса». Бунин процеживал Лермонтова, Фета и даже воспроизводил почерк Пушкина, а тот, сверяясь с Карамзиным, отчеканил «Бориса Годунова».

Архивные исследования Анны Ахматовой показали, что питательной средой «Сказки о Золотом Петушке» была «Легенда об арабском звездочете», выдавленная из тюбика «Сказки Альгамбры» Ирвинга. С двухтомником пиит ознакомился в 1833 году, загнул сюжетную линию в народном духе, но выйти сухим из воды не сумел.

Академик-славист Андре Мазон опубликовал в Париже статью с многозначительным названием – «Сказка о золотом петушке»: Пушкин, Клингер, Ирвинг»… Всех пропечатал и разоблачил.

А еще Пушкин прошелся по стопам братьев Гримм и Барри Корнуолла.

Последние несколько десятков лет жизни поэт и драматург Барри Корнуолл не писал. Еще теплилась слава автора «Английских песен», ставших народными. Бывшего адвоката, заведующего «домом для умалишенных» и создателя «Драматических сцен», британские газеты более не относили к «гениям, способным выдержать сравнение с Шекспиром».

В годы необычайной популярности о Барри узнал Пушкин и стал его «последним литературным собеседником». В январе 1837 года перед дуэлью на Черной Речке Пушкин отправил детской писательнице Александре Ишимовой письмо: «Честь имею препроводить к Вам Ваrry Cornwall. Переведите его пьесы, отмеченные карандашом».

В болдинскую осень сей сборник был при нем и открыл Пушкину новые творческие просторы. «Маленькие трагедии», 8-я глава «Онегина», «Домик в Коломне», лирика – все пронизано реминисценциями британца! Допустим, в пьесе «Людовико Сфорца» Корнуолла и «Моцарте и Сальери» Пушкина жертвы утоляли жажду ядом с подлыми убийцами.

Корнуолл: «Постойте, постойте… Как вы могли выпить без меня?».

Пушкин: «Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?».

В Болдино Пушкин приобрел нежного друга и более не расставался с ним, а перед смертью передал талисман г-же Ишимовой. Удивительно и то, что Барри в 1837 году вдруг перестал писать. И прожил еще 37 лет

    Рекомендуем

    Пиксель для количества просмотров